 |
На пари рисовал Молотова за десять секунд. Причем рисовал с завязанными глазами. Потом Молотова сняли. Лева пытался рисовать Хрущева, но тщетно. Черты зажиточного крестьянина оказались ему не по силам...
.. И где же "нас" ждут? Колесов. Чапаева, восемнадцать, комната сорок два. Ну?.. Соглашайтесь! Ручаюсь, скучно не будет. Таня. Нет... И потом меня тоже ждут...
Наши дети уже их не знают. Попытка прокомментировать дневники Булгакова показала, что для э..
Смотрите также:
О Редьярде Киплинге и о том, как сделать мир маленьким
Джозеф Редьярд Киплинг (Википедия)
Вы читаете «Ким», страница 3 (прочитано 1%)
«Девять сборников рассказов», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Захолустная комедия», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«История о Западе и Востоке», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Книга джунглей», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Индийские рассказы», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Самая удивительная повесть в мире и другие рассказы», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Труды дня», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Маугли», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Готовясь к работе или проказам, Ким надевал свое
"имущество" и под утро усталый возвращался на веранду, накричавшись в
свадебной процессии или навизжавшись на индуистском празднестве. Иногда в
доме оказывалась пища, но чаще ее не было, и Ким шел поесть со своими
туземными друзьями.
Барабаня пятками по Зам-Заме, он то и дело отвлекался от игры "в короля
и замок", которой занимался с маленькими Чхота-Лалом и сыном продавца
сластей Абдуллой, чтобы сделать оскорбительное замечание по адресу
туземца-полицейского, сторожившего обувь посетителей, рядами выставленную у
дверей Музея. Рослый пенджабец снисходительно ухмылялся: он давно знал Кима.
Знали его и водонос, поливавший пыльную улицу из мешка козлиной кожи, и
музейный столяр Джавахир-Сингх, склонившийся над новыми упаковочными
ящиками, и все, кто были поблизости, за исключением крестьян, спешивших в
Дом Чудес поглядеть на вещи, сделанные в их округе и других местах. В Музее
были собраны образцы индийского искусства и ремесел, и всякий человек,
ищущий знания, мог попросить объяснений у хранителя.
-- Прочь! Прочь! Пусти меня наверх! -- кричал Абдулла, карабкаясь по
колесу Зам-Замы.
-- Отец твой был пирожник, а мать украла гхи, -- пел Ким. -- Все
мусульмане давным-давно свалились с Зам-Замы.
-- Пусти меня! -- визжал маленький Чхота-Лал. На голове у него была
шапочка, вышитая золотом, а состояние его отца достигало полумиллиона фунтов
стерлингов, но Индия -- единственная демократическая страна в мире.
-- Индусы тоже свалились с Зам-Замы. Мусульмане спихнули их. Отец твой
был пирожник...
Он умолк, ибо из-за угла, со стороны шумного Моти-Базара, волоча ноги,
шел человек, подобного которому Ким, полагавший, что знает все касты,
никогда не видел. Ростом он был около шести футов, одет в собранную
бесчисленными складками темноватую ткань вроде лошадиной попоны, и ни в
одной из этих складок Ким не мог отыскать признаков какой-либо известной ему
отрасли торговли или профессии. За поясом у него висели длинный железный
пенал ажурной работы и деревянные четки, какие носят святые. На голове у
него была шапка, похожая на огромный берет. Лицо желтое и морщинистое, как у
Фук-Шина, базарного башмачника-китайца. Глаза, чуть скошенные кверху,
казались щелками из оникса.
-- Это кто? -- спросил Ким у товарищей.
-- Должно быть, человек, -- ответил Абдулла, выпучив глаза, и засунул
палец в рот.
-- Без сомнения, -- подтвердил Ким, -- но он не похож ни на одного
индийца, которого я когда-либо видел.
-- Может, он жрец, -- сказал Чхота-Лал, заметив четки. -- Гляди! Он
идет в Дом Чудес!
-- Нет, нет, -- произнес полицейский, качая головой, -- я не понимаю
вашего языка. -- Полицейский говорил на пенджаби.
Тем временем:
... Ритмично, уверенно распределяются между
действующими лицами тычки и оплеухи, а когда вспыхивает
беспорядочная стрельба из лука, саспенс достигает подлинного
накала.
К чему оспаривать очевидное? Эта проза читается на одном
дыхании, и по сравнению с собственной ранней малоудачной книгой
автор безусловно расписался, нет уже следа от давешней несмелой
привязанности к единому месту... Как помним, в предыдущем его
сочинении, "Илиада", на третьей рукопашной и на двенадцатом
единоборстве у читателя мутилось в голове от параноидальных
повторов!
Добавим, с другой стороны, что в том первом, незрелом
опыте были выведены неразлучники Ахилл и Патрокл, чья
двусмысленная (я сказал бы даже, недвусмысленная) "дружба"
вызвала моральный протест общественности в некоторых
провинциальных городах.
Но вторая книга, хвала небесам, подобных подвохов не
содержит. В ней все ружья стреляют, хотя тон в общем и целом
спокоен, задумчив, скажу даже - вдумчив. Наконец-то автор понял
истинную цену монтажа, флэшбеков, вставных новелл и немало
поработал над своей творческой манерой.
В результате, можно сказать уверенно, Гомер вырос в
мастера высшего пилотажа, по самому настоящему гамбургскому
счету. Но, как ни парадоксально, именно этот высочайший класс
его работы вызывает подозрения, о которых нелишне заявить уже
теперь.
Почему мы обязаны в случае Гомера заведомо принимать его
точку зрения? По-моему, намечаемая публикация в смысле
издательской политики крайне небезусловна. Так думаю не только
я, но, замечу в скобках, и суждение Эрика Линдера довольно
скептично. В частном разговоре Эрик Линдер сообщил мне
некоторые сведения и дал понять, что ничего хорошего из нашей
задумки не выйдет.
Начнем с технических трудностей. Умеем ли мы работать с
подобными авторами? Знающие люди говорят, что он страдает
серьезным заболеванием (думаю, что-то с глазами) и не
ориентируется в собственных рукописях, хуже того -
ориентируется в них по памяти, и вдобавок все, что он
воспроизводит наизусть, звучит каждый раз по-разному...
