 |
годаря своей замечательной музыке, временами благодаря какому-нибудь святому отцу, совершавшему исцеления и чудеса, временами благодаря своей щучьей ухе и паштетам из о..
Хорошо, когда сумерки дразнятся И всыпают нам в толстые задницы Окровавленный веник зари. Скоро заморозь известью выбелит Тот поселок и эти луга...
Этот маневр сперва обескуражил нас, ибо мы не могли надеяться догнать их на веслах в своей большой, тяжело нагруженной лодке. И вдруг на помощь пришел наш пленник...
Смотрите также:
О Редьярде Киплинге и о том, как сделать мир маленьким
Джозеф Редьярд Киплинг (Википедия)
Вы читаете «Ким», страница 1 (прочитано 0%)
Редьярд Киплинг. Ким
ГЛАВА I
На Страшный суд идти и вам.
Чужой не презирайте храм,
Где Будде курят фимиам
Язычники в Камакуре!
Будда в Камакуре
Вопреки запрещению муниципальных властей, он сидел верхом на пушке
Зам-Заме, стоявшей на кирпичной платформе против старого Аджаиб-Гхара, Дома
Чудес, как туземцы называют Лахорский музей. Кто владеет Зам-Замой, этим
"огнедышащим драконом", -- владеет Пенджабом, ибо огромное орудие из
позеленевшей бронзы всегда служит первой добычей завоевателя.
Но Кима, пожалуй, можно было оправдать. Он спихнул с цапфы пушки
сынишку Лалы Динантха, поскольку англичане владели Пенджабом, а Ким был
англичанин. Хотя он был загорелым до черноты, не хуже любого туземца, хотя
предпочитал говорить на местном диалекте, ибо на своем родном языке
изъяснялся плохо, путаясь и проглатывая слова, хотя водился с базарными
мальчишками на началах полного равенства, Ким был белым -- бедным белым из
самых беднейших. Метиска, у которой он воспитывался (она курила опиум и
держала лавочку старой мебели на площади, где стояли дешевые извозчики),
уверяла миссионеров, что она сестра его матери, но мать Кима была няней в
семье одного полковника и вышла замуж за Кимбола О'Хару, молодого знаменщика
ирландского полка Меверикцев. Впоследствии знаменщик поступил на
Синдо-Пенджабо-Делийскую железную дорогу, и полк его вернулся на родину без
него. Жена умерла от холеры в Фирозпуре, а О'Хара начал пьянствовать и
таскаться вверх и вниз по линии вместе с востроглазым трехлетним младенцем.
Благотворительные общества и капелланы, беспокоясь за ребенка, пытались его
отобрать, но О'Хара перебирался дальше, пока не встретился с женщиной,
которая курила опиум. Он перенял от нее эту привычку и умер, как умирают в
Индии неимущие белые. Ко времени смерти все его имущество сводилось к трем
бумагам: одну из них он называл своим ne varietur, ибо эти слова стояли на
ней под его подписью, а другую -- своим "свидетельством об увольнении".
Третьей была метрика Кима. Эти бумаги, говаривал он в блаженные часы после
трубки опиума, сделают из маленького Кимбола человека. Ни в коем случае не
должен Ким расставаться с ними, ибо они являются атрибутами великого
колдовства, которым занимаются люди там, за Музеем, в большом синем с белым
-- Джаду-Гхаре -- Волшебном Доме, как мы называем масонскую ложу. Он
говорил, что наступит день, когда все пойдет хорошо и охотничий рог Кима
будет высоко вознесен меж столпами, громадными столпами красоты и мощи. Сам
полковник верхом на коне, во главе лучшего в мире полка, будет сопровождать
Кима, маленького Кима, который пойдет дальше своего отца. Девятьсот
перворазрядных дьяволов, чей бог - Красный Бык на зеленом поле, будут
служить Киму, если они не забыли О'Хару, бедного О'Хару, десятника на
Фирозпурской линии.
Тем временем:
...
Шнайдкинд. Можно отпечатать донесение под копирку и послать каждому
правительству по экземпляру.
Страмфест. Пустая трата бумаги. С тем же успехом можно посылать донесения в
детский сад. (Со стоном опускает голову на стол.)
Шнайдкинд. Вы утомлены, сэр.
Страмфест. Шнайдкинд, Шнайдкинд, неужели вы еще можете жить на этом свете?
Шнайдкинд. В мои годы, сэр, человек опрашивает себя: неужели я уже могу
отправиться на тот свет?
Страмфест. Вы молоды, молоды и бессердечны. Революция вас возбуждает, вы
преданы абстрактным понятиям - свободе и прочему. А мои предки семь
столетий верно служили беотийским Панджандрамам; Панджакдрамы давали
нам придворные чины, жаловали награды, возвышали нас, делились с нами
своей славой, воспитывали нас. Когда я слышу, как вы, молодежь,
заявляете, что готовы сражаться за цивилизацию, за демократию, за
низвержение милитаризма, я спрашиваю себя: неужели можно проливать
кровь за бессмысленные лозунги уличных торговцев и чернорабочих, за
всякий вздор и пакость? (Встает, воодушевленный своей речью.) В монархе
есть величие, и он не какая-нибудь абстракция, а человек, вознесенный
над нами, точно бог. На него смотришь, ему целуешь руку, он улыбнется -
и у тебя сердце радуется, он нахмурится - и у тебя душа уходит в пятки.
Я готов умереть за своего Панджандрама, как мой отец умер за его отца.
Когда этот ваш трудовой народ гневил старших, его награждали пинком в
мягкое место, и он был счастлив. А теперь что мне осталось в жизни?
(Уныло опускается в кресло.) Мой король низложен и сослан на каторгу.
Армия, его былая гордость и слава, марширует под мятежные речи нищих
бунтовщиков, а полковника силой заставляют представлять этих ораторов
народу. Кто меня назначил главнокомандующим, Шнайдкинд? Мой собственный
поверенный! Еврей, самый настоящий еврей! Еще вчера все это показалось
бы бредом сумасшедшего, а сегодня бульварная пресса сообщает об этом
как о самых заурядных событиях...
